Ковыряясь зубочисткой в извилинах мозга...

(Продолжение)

*   *   *

<?xml:namespace prefix = o ns = "urn:schemas-microsoft-com:office:office" /> 

С фотографии на меня (это сильно сказано; на самом деле, куда-то вбок) смотрел отец, которого я не знал. Я не знал его молодым, а на карточке он выглядел почти совсем юношей. Карточка была довоенная. На коленях у отца сидел голый и лысый полугодовалый малыш с цыганскими глазами. Вряд ли он унаследовал их от отца.

— Смотри, — сказали мне. — Это твой братик Вилик. Скоро он приедет.

И я стал ждать появления в доме малыша.

Младенец оказался ростом метр семьдесят, семнадцати лет от роду. Мне же было пять с половиной. Почувствуйте разницу!

Он закончил школу в Полтаве, откуда его мама отказалась эвакуироваться в 41-м и где он всю войну просидел в подвале, потому что гулять при немцах полуеврею было не в масть. Приехал он к нам, в Саратов, собственно, поступать в институт. Автодорожный. Потом его окончил и я. Вуз уже числился политехническим. А теперь там и вовсе какая-то академия или университет.

В 1936 году имя Вильям было далеко не самое изысканное в контексте эпохи. У отца имелась пара двоюродных братьев, младше него, из которых Вилькиного одногодку звали Рем (именно через «е» — революция мира), а другого, постарше, — Ким (коммунистический интернационал молодёжи). Их мама была кем-то вроде комиссара у Будённого. Ну, не лично у Семёна Михалыча, а где-то в войсках. Так что наличие в доме тёзки великого драматурга вскоре стало восприниматься не более странным, чем обитание рыжего кота, которого Вилька научил гоняться за своим хвостом и подпрыгивать до потолка.

Не могу сказать, что Вильям преуспел в формировании личности животного, но меня воспитал именно он. И это несмотря на то, что виделись мы с ним даже не каждый день. Он рано уходил в институт и поздно возвращался непонятно откуда, где иногда и ночевал. Попытки отца блюсти его нравственность пресёк быстро и тихо. Никто этого момента, похоже, так и не заметил.

Иногда мы разговаривали. Он терпеливо объяснял мне сложные вещи по части мироустройства. В школе, например, благодаря приобретённым знаниям я легко определял, кто из пацанов врёт о своих подвигах, а кто и вправду имеет успех у другой половины человечества. Было таких исчезающе мало. Мне при моём пуританском не то, чтобы воспитании, скорее, поведении это позволяло не чувствовать себя ущербным аутсайдером и внутренне улыбаться в воображаемые усы.

Вилька никогда не выпендривался, не выказывал своего преимущества, не поучал. Я гордился этим равенством и потихоньку рос. Брат говорил мне только правду, которая сильно расходилась с правдой родителей. Жизненный опыт каждый раз оказывался не в их пользу, и авторитет их мало-помалу полз вниз. Лет в четырнадцать я уже начинал спорить с отцом, и не всегда безуспешно.

Но, пожалуй, главным было то, что с Вилькиной подачи социализм перестал выглядеть абсолютом: возникли варианты... Потом это сильно помогло.